Семнадцатое июля

Сегодня годовщина. Ровно двадцать лет, как отца не стало. Он тоже любил этот день – говорил, что в июле Донбасс особенно свой, настоящий. Я вышел из дома, чтобы просто посидеть во дворе, как мы когда-то сидели с ним.

Ветер с севера – свежий, прозрачный. Тени от тополей ложатся на асфальт кружевами. Где-то за домами трамвай скрипит и дребезжит – звук, который я слышу с детства.

Я сажусь на лавочку, деревянные планки хранят дневное тепло. Рядом в палисаднике цветет табак – сладковатый, чуть дурманный запах смешивается с угольной пылью, которую ветер приносит со стороны терриконов.

Ребятишки гоняют мяч. Один из них, лет десяти, спотыкается и падает, разбивая коленку. Я подхожу, помогаю ему встать, отряхиваю штаны. «Ничего, бывает», – говорю. Он кивает и снова бежит в игру. Вот так и мы когда-то – падали, вставали и бежали дальше.

Напротив, у старого тополя, бабушки. Тётя Зина – я её помню ещё в очереди за керосином – щелкает семечки и вдруг говорит:

– А знаешь, Митяй, семнадцатое июля важный день. Дед твой, рассказывал, как его отец на Рутченковском руднике в стачке участвовал. В 1906-м. Тоже жара стояла, только ветер был другой – горячий, злой.

Мужики вышли толпой, без оружия, просто горлом взяли. Кричали, чтоб жизнь человеческой была. Их разогнали, многих выгнали. Но дед твой говорил: «С того дня что-то сдвинулось. Камень с горы сорвался». Потом памятник там поставили. Неброский. Но стоит.

Я киваю. Дед рассказывал это и мне, но сейчас, со слов тёти Зины, история оживает. Я слышу не только факты, но и голос своего деда – хриплый, прокуренный, с донецкой тягучей «о».

– А ещё, продолжает она, в тридцать втором нашу область создали. Сначала центром Артёмовск назначили, а потом передумали и к нам, в Сталино, перенесли. Вот так наш город стал главным.

Батька мой тогда на металлургическом работал, так он говорил: «Теперь мы – столица угля». Это не просто слова, Митяй. Это судьба.

Я смотрю на терриконы – они темнеют на фоне светлого неба, как часовые. И думаю о том, что в каждом таком холме – пот, кровь и надежда.

Потом война. Сорок третий. Наступление на Донбасс. Мать рассказывала: немцы уходили, взрывали шахты. А через год – 17 июля на ДМЗ запустили воздуходувку. Завод задышал.

«Мы тогда плакали, говорила мать. Мужики в промасленных робах стояли и плакали». Я не знаю, точно ли это было 17-го, но в народной памяти эта дата закрепилась – как день, когда завод ожил.

В 1980-м на площади Металлургов открыли памятник Ткаченко. Мы, пацаны, бегали смотреть. Помню, взрослые говорили: «Смотрите, сынки, это ваш герой – не из книжек, а из цеха». И монумент мощный – Ткаченко с поднятой головой, будто шагнул из пролёта в вечность.

А в 2003-м при заводе освятили храм. Игнатия Мариупольского. Я проходил мимо – слышал колокол. Труба дымила, и колокол звонил. 

Ребятишки уже успокоились, сели на траву. Тётя Зина собирает семечки в кулак, встаёт.

«Пойду, говорит.  А ты, Митяй, помни: дата – она не просто цифры. Она – наша память».

Она уходит. Я остаюсь один. Смотрю наверх – небо розовеет, ветер стихает, терриконы становятся чёрными на фоне заката. Я провожу рукой по скамейке – там, где сидел отец и ощущаю шероховатость старой краски.

Поднимаюсь. Иду к подъезду. На полпути останавливаюсь, оборачиваюсь – на дворе уже зажигаются окна, кто-то зовёт детей ужинать. Трамвай звякает и замолкает.

Я захожу в подъезд, но перед тем, как закрыть дверь, задерживаюсь на секунду. Смотрю на небо, на терриконы, на огни города и чувствую, как тепло разливается в груди. Не от жары. От чего-то большего.

Читайте также в нашей летописи Донецка: что происходило в городе 12 июля, воспоминания о 11 июля в Сталино и краеведческое расследование о семье Белокрысенко.